Революция и семейные тайны: как мы отыскали соратника Ленина

Начало поисков и молчание о прадеде

Когда Андрей обратился к нам, его запрос звучал довольно стандартно — восстановить историю семьи. «Мне уже за пятьдесят, а я почти ничего не знаю о своих корнях», — сокрушался Андрей на первой встрече, держа в руках тоненькую папку с документами.

Известно и правда было немногое. Например, что с 1920-х годов его предки по материнской линии проживали в Ленинграде. Старая записная книжка дедушки хранила несколько адресов: Лиговский проспект, улица Марата, Загородный проспект… «Дед всегда уходил от разговоров о прошлом. Рассказывал только, что жили трудно, часто переезжали», — вспоминал Андрей. О довоенном периоде в семье, по его словам, вообще рассказывали скупо: жизнь в тесной коммуналке, очереди за колбасой, типичный для второй половины тридцатых страх, что постучат именно в твою дверь. Кроме записной книжки, в папке Андрея было несколько старых фотографий, сделанных в разные десятилетия, пара писем, которые дедушка в молодости отправлял бабушке — и все. Нас тут же заинтриговало практически полное отсутствие информации о прадеде клиента — Александре Л. Из писем было понятно, что дед нашего клиента носил его отчество и фамилию — такую же, кстати, как и сам Андрей — но больше никакой информации, полезной для исследования, в них не было. Оказалось, в семье подчеркнуто не говорили о прадеде — то переводили разговор, а то и просто молчали. И это молчание само по себе было красноречивым.

В СССР это явление, к сожалению, приобрело циклопический масштаб. Многие семьи предпочитали буквально вычеркивать из памяти неудобных родственников — белогвардейцев, кулаков, репрессированных партийцев: так люди защищали и самих себя, и их детей от клейма «неблагонадежных». В архивах нередко встречаются доносы и протоколы допросов, в ходе которых люди вынуждены были отказываться даже от родных братьев, если те были политически «неблагонадежны»: в 1920–1930-е годы советское общество уже крепко сковал страх перед любыми связями, которые могли быть истолкованы как антисоветские.

Например, в одном исследовании нам удалось выяснить, что прадед клиента был офицером Сибирской армии, воевавшим на стороне Белых — в семье об этом, разумеется, не говорили ни слова. А родственники другого нашего клиента замалчивали родство с зажиточным раскулаченным предком. Поэтому, взявшись за дело Андрея, мы сразу стали выдвигать теории: эмиграция, репрессии? Но все оказалось еще интереснее.

Историческая справка: как выглядели допросы в 1920-х годах

Допросы ГПУ 1920-х годов были гораздо менее формализованы, чем в конце 1930-х, но уже тогда формировался стиль, который позже станет характерным для НКВД. Следственные дела 1923–1928 годов, хранящиеся в архивах ФСБ, обычно содержат несколько обязательных документов:

• анкета арестованного (возраст, место рождения, занятия родителей, партийность, судимости);
• протокол задержания;
• постановление о мере пресечения («заключить под стражу», «домашний арест»);
• протоколы допросов (обычно несколько).

«Трубка Сталина» (Сталин «выкуривает» вредителей, нэпманов и кулаков) / худож. В. Н. Дени. — Москва , Ленинград : Государственное издательство, 1930

Анализируя протоколы, можно заметить характерные особенности: например, следователи часто стремились вывести человека на признание связей с опальными фракциями и иностранными организациями, потому вопросы могли повторяться по несколько раз в различных формулировках. В протоколах также часто встречаются фразы «Показания даю добровольно», «На допросе веду себя правдиво» — стандартные штампы того времени, которые, как легко догадаться, не имели особого отношения к действительности. Прямое психологическое давление в протоколах фиксировалось редко, но косвенные признаки порой можно считать: дробный почерк, резкие переходы в ответах, сжатые формулировки.

Для специалиста здесь вообще много важных деталей: нередко документы тех лет написаны с характерной орфографией 1920-х годов: «чювство», «товарищъ», «агитаторы», что может помочь примерно датировать текст, даже если дата не указана. Не говоря уж о том, что во время допроса людям зачастую приходилось перечислять родственников, знакомых, места работы, обстоятельства переезда… И хотя такие допросы были сопряжены с неизбежным давлением, фактические детали в них часто точны и уникальны.

Домовые книги и первые ответы

…Мы начали с «классики» — изучения домовых книг и поквартирных списков по известным адресам. К счастью, значительная часть ленинградских домовых книг до 1948 года оцифрована, что существенно ускорило нашу работу.

К слову, работа с домовыми книгами — один из самых надёжных способов восстановить бытовую историю семьи. Эти толстые тетради, которые велись в каждом жилом доме, включали сведения о прописке, метраже комнат, составе семьи, датах прибытия и выселения. Многие из них пережили революцию, Гражданскую войну, блокаду и наводнения. Например, в ЦГИА Санкт‑Петербурга хранятся десятки домовых книг, страницы которых буквально покрыты следами взрывов и пожаров времён блокады.

Основная работа велась в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга, фонд 7965 — коллекция домовых книг. Также мы внимательно просматривали фонд Р-7384 — архив районных жилищных управлений. И тут же первая сложность: почерк в домовых книгах 1920-х годов часто неразборчивый, чернила выцвели, некоторые страницы повреждены водой — печальные следы ленинградского наводнения 1924 года…

Наводнение в Ленинграде 24 сентября 1924 г. Переправа на лодках в Гавани

Историческая справка: наводнение 1924 года в Ленинграде

Сентябрьское наводнение 1924 года стало одним из самых разрушительных в истории Петрограда. Оно было вызвано затяжным штормом в Финском заливе и сильным северо-западным ветром, который нагнал воду в устье Невы. Вдобавок на протяжение долгого времени в регионе фиксировался высокий уровень осадков, из-за чего почвы оказались слишком увлажнены, что в том числе повляило на уровень воды в заливе. В итоге 23 сентября к 15 часам уровень воды в городе достиг 380 см выше нуля Кронштадтского футштока — второе по высоте наводнение после аналогичной катастрофы 1824 года. Затоплены оказались целые кварталы вдоль Невы, Фонтанки и мойки (на Невском проспекте вода местами доходила до колен), Васильевский остров, Петроградская сторона, рабочие окраины…

По разным оценкам, погибло не менее 50 человек, десятки тысяч лишились жилья и другого имущества. Были разрушены деревянные постройки, повреждены мосты и набережные, нарушено снабжение города, полностью остановлено движение электротранспорта.

Наводнение в Ленинграде 24 сентября 1924 г. Проспект 25-го Октября у Публичной библиотеки

Из отчётов Ленинградского коммунального хозяйства известно, что затопило более 5000 зданий. В том числе и архивы: согласно отчётам Ленинградского губисполкома, в воде оказались фонды жилищных управлений, больничных канцелярий, домоуправлений, а также часть дел Городского общественного управления. Сотрудники архивов тогда буквально спасали документы голыми руками: вылавливали книги из холодной стоячей воды, сушили на чердаках зданий, раскладывали на простынях, просыпали мелом, чтобы предотвратить плесень. Из архивных отчётов за 1924–1925 годы известно, что часть домовых книг пришлось реставрировать вручную уже тогда — листы расправляли, укрепляли тканевой проклейкой, а некоторые переписывали заново, по сохранившимся фрагментам и сведениям из учётных карточек.

Именно поэтому многие домовые книги 1920-х годов выглядят так, словно прошли через бурю: волнообразные страницы, выцветшие чернила, рваные края. Но для историка это не просто досадные дефекты, а следы реальной истории города, пережившего катастрофу.

***

…И вот — первая удача! В домовой книге по одному из адресов мы нашли запись о прабабушке клиента с точной датой въезда: 14 марта 1927 года. Она приехала в бывшую столицу империи с маленьким сыном — будущим дедом нашего клиента. «Мария Петровна Л., 28 лет, домохозяйка. При ней сын Николай, 6 лет. Прибыли из Москвы 14 марта 1927 года. Прописаны в комнате №7, площадь 18 кв.м.», — гласила запись, сделанная фиолетовыми чернилами. Документ истрепался, но в целом был в удовлетворительном состоянии. И еще одна интересная деталь: в графе «откуда прибыли» сначала было написано что-то другое, а потом зачеркнуто и поверх жирно написано «Москва». Когда мы нашли эту запись на третий день поисков, наш архивист не смогла сдержать улыбки.

Мы сфотографировали страницу с максимальным разрешением и увеличили область с зачёркнутым словом. Предположительно, там было написано «Арх…» — возможно, «Архангельская губ.». Сперва мы подумали — вот он, ключ к разгадке — но позднее пришли к выводу, что это, скорее всего, была ошибка паспортиста. Подобные исправления встречаются в домовых книгах довольно часто…

Справка архивиста: домовые книги как фундамент генеалогии

Домовые книги — один из самых надёжных, но одновременно и самых трудных источников для исследователя. Их начали вести ещё в Российской империи, но в советское время эта практика фактически стала повсеместной система. Такие книги фиксировали «жизнь дома»: кто и где прописан, когда и куда выбыл, на каком основании и сколько квадратных метров занимала семья. Работа с такими книгами требует особой подготовки. Во‑первых, почерк. Домоуправы нередко писали скорописью, а записи делались карандашом, иногда по сырой или жирной бумаге — или ручкой, чернила которой могли расплыться за годы хранения. В итоге для чтения нередко приходится применять увеличительные лампы и покадровое увеличение — особенно, если страница пострадала от сырости. Во‑вторых, физическое состояние большинства сохранившихся домовых книг весьма удручающее. Многие из них имеют повреждения: пошли волнами от влаги, порваны, обуглены…

В‑третьих, всегда нужно учитывать нюансы работы с подобными записями. Домовая книга — не просто список жильцов. Она содержит малозаметные, но важные отметки: зачёркнутые строки (это может означать не только исправление, но и снятие с учёта в тот же день) и различные пометки (например, «без прописки»), в том числе красным карандашом, который использовался при проверках.

Домовые книги ценны ещё и тем, что позволяют восстановить социальный контекст. По записи о площади комнаты можно понять уровень достатка; по количеству прописанных в одной комнате — степень уплотнения после революции. Для генеалога это источник, сопоставимый по значимости с метрическими книгами — а порой и превосходящий их.

Революционер и функционер

…Параллельно с изучением домовых книг мы искали любые упоминания об Александре Л. в ленинградских источниках до 1927 года. И здесь, хотя и не сразу, нам тоже удалось докопаться до открытия — да еще какого.

Сначала проверили базу данных жертв политического террора, затем дореволюционные адрес-календари Санкт-Петербурга и электронную базу адресных и справочных книг «Весь Петербург» — ничего. Затем обратились к картотеке Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) в Москве. Рабочая гипотеза возникла, когда в описи дел первых большевиков мы наткнулись на карточку: «Л… А.А., член партии с 1903 года». Совпадение? Стали проверять даты жизни, места пребывания. Вскоре в фонде Петроградского губкома партии нашли упоминание о том, что человек с таким же ФИО в 1922 году работал в Москве, в аппарате Коминтерна. Временные рамки совпадали идеально.

Собрание кружка рабочих членов РСДРП, октябрь 1905г., групповое фото

В архивах РГАСПИ мы отыскали еще несколько документов, которые могли иметь отношение к прадеду нашего клиента. Например, в протоколах зарубежных групп РСДРП за 1912 год были строки: «…тов. А.Л. выступил с предложением о расширении агитационной работы среди русских эмигрантов». Мы не могли утверждать, что речь идёт именно о прадеде Андрея (фамилии в этих документах часто сокращались, а инициалов порой и вовсе не было), и потому относились к этим находкам с осторожностью. Но само существование подобных записей в тех же временных рамках укрепляло нашу гипотезу.

Мы продолжали рыться в архивах РГАСПИ, и в какой-то момент количество найденных документов практически не оставило сомнений: да, мы нашли прадеда Андрея. Слишком уж точным и массовым было совпадение имени, отчества, временных рамок и деталей биографии, чтобы списать все на случайность.

Среди документов РГАСПИ, рассказывающих о деятельности зарубежных большевистских групп 1910–1914 годов, мы нашли протокол одного из собраний в Цюрихе. На собрании присутствовали Ленин, Зиновьев и… тот самый Александр Л. Больше того, эта фамилия не раз встречалась в издании «Большевики в годы империалистической войны: 1914 — февраль 1917: cборник документов местных большевистских организаций», изданном в 1939 году не кем-нибудь, а главным архивным управлением НКВД.

Постепенно — строчка за строчкой, документ за документом — мы восстанавливали биографию Александра Л. Как оказалось, весьма бурную. Родился он в 1880 году в семье мелкого чиновника в Саратове. Окончил реальное училище, поступил в Петербургский технологический институт, откуда был исключен в 1902 году за участие в студенческих волнениях. В революционное движение попал через марксистские кружки. В 1903 году вступил в РСДРП, примкнул к большевикам. Неоднократно арестовывался — в его личном деле сохранились «арестантские» фотографии 1905, 1907 и 1910 годов. В 1912 году бежал из ссылки за границу, жил в Швейцарии, где и познакомился с Лениным. Не похоже, что они были близки, но уж знакомы-то были точно: в протоколах заседаний эмигрантских групп их фамилии нередко соседствуют. А в одном из сохранившихся писем Ленина к иностранным секциям Коминтерна говорится: «…тов. Л. рекомендовать как знающего обстановку и способного к организаторской работе». И хотя фамилия скрыта инициалом, есть все основания полагать, что речь идет о том самом «товарище».

После Февральской революции Александр Л. вернулся в Россию, участвовал в подготовке Октябрьского переворота. В 1918-1920 годах состоял на партийной работе в Петрограде, а затем его перевели в Москву.

Из революционера в семьянины

Теперь нам предстояло самое сложное — доказать, что именно этот Александр Л. действительно был прадедом нашего клиента. Гипотеза выглядела невероятно правдоподобной, мы собрали в ее подтверждение десятки доказательств — но увы, без прямого документального подтверждения родства она оставалась лишь гипотезой. Необходимо было доказать их родство с прабабушкой Андрея, на что мы и бросили все силы наших архивистов.

Сперва обратились к метрическим книгам церквей Петрограда за 1919-1920 годы — искали запись о браке. Увы, ничего — вероятно, брак был гражданским, что для революционеров тех лет было обычным делом. А пока искали, наконец-то получили доступ к личному делу Александра Л. в Российском государственном архиве социально-политической истории. Ждать пришлось два месяца, но ожидание того стоило: в деле нашлась автобиография, написанная в 1922 году «Женат на Марии Петровне С. (девичья фамилия прабабушки клиента!), имею сына Николая, рожденного в 1920 году». Вот оно, то самое подтверждение, которое мы искали!

Советская бюрократия в случае с автобиографиями вообще оказала генеалогам добрую услугу. Социальное происхождение, участие в революционном движении, партийный стаж, образование и семейное положение — все это обычно указывалось в автобиографиях. А рядом порой делались карандашные пометки: «проверить», «уточнить», «вызвать». Подобную пометку мы обнаружили и на автобиографии Александра Л.— на словах о работе в Коминтерне стоял едва заметный штамп «Секр.»…

Справка архивиста: автобиографии в СССР

Типовые автобиографии партийных работников 1920‑х годов — один из самых информативных и недооценённых источников для генеалогов. В основном они составлялись по жёсткому шаблону, установленному партийными органами. В РГАСПИ хранится множество таких бланков, и они почти одинаковы по структуре.

Что обязательно включалось в автобиографию:

1. Социальное происхождение («из мещан», «сын крестьянина‑середняка», «выходец из духовного сословия»).
2. Сведения о семье: родители, братья, сёстры, их род занятий, имущественное положение — крайне ценно для генеалогов.
3. Образование: от церковно‑приходской школы до института, с указанием годов.
4. Партийный стаж: когда вступил в РСДРП, РКП(б), в каких ячейках состоял.
5. Революционная деятельность: участие в кружках, демонстрациях, забастовках.
6. Служба и работа после 1917 года.
7. Семейное положение: супруг(а), дети, иногда — предыдущие браки.
8. Судимости, аресты, ссылки (даже если человек пытался скрыть, это фиксировалось на допросах).

Для генеалога это бесценный набор биографических данных. Порой бывают, что поиск в метрических книгах не дает результата – а потом находится автобиография, где человек сам перечисляет всех ближайших родственников.

Однако всегда нужно учитывать особенности советской жизни: человек мог сглаживать неудобные факты или наоборот, приукрашивать биографию, чтобы выглядеть «ценнее» в глазах партии.

***

…Кроме того, мы внимательно изучили протоколы партийных собраний Петроградской организации и другие ее документы — среди них, датированное январем 1922 года, оказалось прошение Александра Л. о переводе в Москву «по семейным обстоятельствам».

Кажется, карьера Александра складывалась весьма успешно — но в 1924 году, после смерти Ленина, началась борьба за власть в партии. Прадед нашего клиента, судя по документам, поддержал Зиновьева, который тогда был председателем Исполкома Коминтерна — фактически его прямым руководителем. Как теперь понятно, это стало роковой ошибкой. Сперва Зиновьев в «тройке» со Сталиным и Каменевым вели войну с Троцким, однако на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года Зиновьев и Каменев выступили уже против Сталина. В итоге, как верный сторонник Зиновьева, Александр Л. также угодил под каток набиравших силу репрессий. В протоколе партийного собрания от ноября 1927 года значится: «За фракционную деятельность и уклон от генеральной линии партии исключить из рядов ВКП(б)». А уже в феврале 1928 года прадеда Андрея арестовали…

Историческая справка: что стояло за формулировкой «фракционная деятельность»

Эта формулировка встречается и в других документах того периода. Например, в протоколе собрания одного из заводских парткомов Петрограда от 22 декабря 1925 года записано: «…товарища М. исключить из партии за фракционную деятельность и поддержку ленинградской оппозиции».

1924–1927 годы — период ожесточённой внутрипартийной борьбы. Именно в этот момент формируется механизм политического контроля внутри партии, который затем приведёт к массовым чисткам конца 1920‑х и «Большому террору» в 30-х.

«Враги пятилетки» / худож. В. Н. Дени. — 1929

Исключение из партии за «фракционную деятельность» было одной из наиболее распространённых санкций того времени. Так, в одном из протоколов парткома Государственного оптического завода от февраля 1926 г. значится: «Исключить тов. М. из рядов ВКП(б) за участие в деятельности ленинградской оппозиции и фракционную работу».

Другие типичные обвинительные формулировки 1920-х: «отклонение от генеральной линии партии», «участие в деятельности антипартийной группы», «срыв партийной дисциплины», «контрреволюционная деятельность»… Хрестоматийные «вредительство» и «шпионаж» тоже, конечно, использовались: достаточно вспомнить знаменитое Шахтинское дело 1928 года.

Для генеалога подобные протоколы важны тем, что они фиксируют точные даты, указывают на место работы человека и могут включать список поручителей или свидетелей, среди которых — родственники, коллеги, соседи. Порой одна строка в таком протоколе становится ключом к дальнейшим поискам: например, исключение из партии зачастую вело к дальнейшим преследованиям, увольнению, аресту и даже ссылке.

***

…Мы отправились в Центральный архив ФСБ на Лубянке, откуда нас перенаправили в архив ФСБ по Санкт-Петербургу. Там мы, получив от Андрея доверенность, сделали все необходимые запросы, прождали несколько месяцев — и наконец взяли в руки следственное дело № 4573-25. А внутри обнаружили приговор Александру Л.: его репрессировали как меньшевика (так называли приверженцев умеренного крыла Российской социал-демократической рабочей партии, не поддержавших Октябрьскую революцию) и отправили в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН). В том же месяце его жена, прабабушка Андрея, вместе с ребенком вернулась в новопереименованный Ленинград.

Этапирование датировали мартом 1928 года, но уже в том же месяце в документах Соловецкого лагеря появляется запись о смерти заключенного Александра Л. «от сердечного приступа». Семье, судя по всему, даже не сообщили о смерти. Или Мария Петровна знала о судьбе мужа, но молчала, чтобы уберечь семью? Или ей попросту было слишком больно говорить о случившемся? Увы, документы могут ответить на многие вопросы, но не на все.

Историческая справка: Григорий Зиновьев и внутрипартийная борьба

Такая судьба постигла не только прадеда Андрея: даже самые влиятельные советские функционеры подвергались репрессиям. Среди них был и Григорий Зиновьев (настоящая фамилия — Радомысльский), один из ближайших сподвижников Ленина до и сразу после революции 1917 года. С 1917 года Зиновьев играл ключевую роль в советском государстве: был председателем Петроградского, затем Ленинградского Совета, возглавлял партийную организацию города, формировал её политический курс и кадровую политику.

В 1919–1926 годах Зиновьев — председатель Исполкома Коминтерна, фактически «лицо» мирового коммунистического движения. Через Коминтерн он влиял и на внешнюю политику, и на идеологическую линию РКП(б)–ВКП(б) за рубежом, поддерживая жёсткую «левую» ориентацию и курс на экспорт революции.

После смерти Ленина Зиновьев стал одной из центральных фигур внутрипартийной борьбы. В 1923–1925 годах он вместе со Сталиным и Каменевым входил в так называемый «триумвират» и фактически на короткое время оказался главой партии и, соответственно, государства. Зиновьев активно участвовал в идеологической кампании против «троцкизма», используя для этого трибуну Коминтерна и возможности ленинградской партийной организации.

Однако уже в 1925–1926 годах он и сам вступил в конфликт со Сталиным, высказавшись против его растущего влияния и курса на «социализм в одной стране». В 1926 году Зиновьев объединился с Каменевым и Троцким, критикуя партийное руководство за бюрократизацию, отказ от внутрипартийной демократии и «правый уклон» в экономической политике. В результате его сняли со всех постов, в 1927 году исключили из партии, позднее (после покаяния) восстановили, но окончательно лишили реального влияния.

В 1935–1936 годах Зиновьев стал одной из первых жертв Большого террора. Его обвинили в участии в «террористическом центре», осудили на знаменитом «Процессе шестнадцати» и расстреляли. Его судьба стала показательной: от одного из главных людей в партийной иерархии — до символа разгромленной оппозиции внутри сталинской партии.

Эпилог: встреча с прошлым

Когда мы стали представлять результаты исследования Андрею, он раскрыл рот да так и сидел, пока мы рассказывали. Шутка ли: прадед, о котором в семье молчали десятилетиями, оказался человеком, стоявшим у истоков советского государства! «Я всегда думал, что молчание дедушки означало что-то постыдное, — признался Андрей, перечитывая документы. — А оказалось, что мой прадед был идеалистом, верившим в светлое будущее». Это открытие буквально перевернуло представление нашего клиента о семейной истории: «Теперь понятно, почему дед всегда говорил, что мы должны быть осторожны с властью. Он знала цену политических игр».

Андрей решил не останавливаться и искать дальше — теперь он хочет найти место захоронения прадеда и установить точные обстоятельства его гибели. «Я обязан это сделать. Для своих детей, для памяти», — уверен он. И мы будем рады ему помочь. Примерный поисковый маршрут уже намечен: архивы Соловецкой территориальной организации КПСС и документы НКВД о распределении заключённых, базы данных о местах массовых захоронений…